September 28th, 2005

Про Дорошевича

Чупринин - из предисловия к сборнику
==Сиротство вначале: шести месяцев от роду он был брошен в гостиничном номере матерью – А. И Соколовой, третьеразрядной беллетристкой с радикально-эмансипированными, "нигилистическими" взглядами и замашками. Перед тем, как скрыться, мать приколола к детской рубашонке записку с просьбой назвать ребенка Блезом – "в честь Блеза Паскаля". Хорошо еще, что подвернулся добрый человек, вынянчил, усыновил, дал свою фамилию и заодно, переиначив французского Блеза на российский манер, дал и имя. Стоило, однако, мальчику подрасти, как мать неожиданно объявилась и все с той же грубой бесцеремонностью – по суду – вытребовала его себе обратно…
... Вихрем гражданской войны он был заброшен сначала в Харьков и Киев, затем в Севастополь, остался там, пробавляясь случайными лекциями, но упорно отказывался и от соблазна эмигрировать: "Русский писатель имеет цену только до тех пор, пока его ноги стоят на русской земле", – и от самых лестных предложений сотрудничать с белогвардейских изданиях: "Я не хочу портить своего некролога"…
… сделав после освобождения Крыма от белых заявление о "полном присоединении" к Советской власти, больной, обнищавший и полузабытый писатель вернулся в Петроград, оказавшись, по сути, и без семьи, и без средств к существованию.==

Collapse )

Цитата из дневника Чуковского
==... последняя встреча Корнея Чуковского с Дорошевичем, описанная им в дневнике 21 марта 1922 года. Корней Иванович был с друзьями в ресторане, "гуляли". И кто-то сказал, что в соседней комнате Дорошевич. "Я не дослушал, бросился в соседнюю комнату - и увидел тощее, мрачное, длинное, тусклое, равнодушное нечто, нисколько не похожее на прежнего остряка и гурмана. Каждое мгновение он издавал такой звук:
- Г-га!
У него была одышка... Я постоял, посмотрел, он узнал меня, протянул мне тощую руку, и я почувствовал к нему такую нежность, что мне стало трудно вернуться к тем пьяным и еще живым. Дорошевич никогда не импонировал мне как писатель, но в моем сознании он всегда был победителем, хозяином жизни. В Москве, в "Русском слове", это был царь и бог. Доступ к нему был труден, его похвала осчастливливала. Он очень мило пригласил меня в "Русское слово". Я написал о нем очень ругательный фельетон. Мне сказали (Мережковские): "Это вы неправильно поступили, не бывать вам в "Русском слове"! Я огорчился. Вдруг получаю от Дорошевича приглашение. Иду к нему (на Кирочную), он ведет меня к себе в кабинет, говорит, говорит и вынимает из ящика... мой ругательный фельетон. Я испугался, мне стало неловко. Он говорит: "Вы правы и не правы (и стал разбирать мой отзыв)". Потом пригласил меня в "Русское слово" и дал 500 р. авансу. Это был счастливейший день в моей жизни. Тогда казалось, что "Русское слово" - а значит и Дорошевич - командует всей русской культурной жизнью: от него зависела слава, карьера, и все эти Мережковские, Леониды Андреевы, Розановы были у него на откупе, в подчинении. И вот он покинутый, мертвый, никому не нужный. В комнате была какая-то высокая дева, которая звала его папой, и сказала мне (после, в коридоре):
- Хоть бы скорее! (т.е. скорее бы умер!)"... ==

Умер Влас Михайлович 22 февраля 1922 г. Похоронен на "Литераторских мостках" в Петербурге, рядом с могилами Белинского и Добролюбова.