March 21st, 2007

Иркутская ветвь. Щепины

(пересказ)
Вася, Митя, Леня, Надя, Шура, Володя – отец моей мамы и тети. (Четверо еще умерли во младенчестве)
На фото слева направо - Леня, Вася и Володя.
Collapse )
Бабушка выхлопотала из Таганрога для сидения с Лелькой переезд для матери, отца и сестры, не зная, что спасет их, тем самым, от немцев. (Еще раз - их фото после женитьбы)

Дед не имел высшего, и его потом это стало напрягать, в сравнении с умной женой, как кажется, хотя он и работал инженером на заводе, и есть авторские свидетельства и тп.

Как началась война – дед пошел на фронт, а в сентябре 41-го бабушку с семьей эвакуировали вместе с металлургическим каким-то заводом, так она снова оказалась на Урале, а дядю Леню оставили на лавочкинском, дав бронь. Деду удалось даже приехать на Урал, и он обнаружил больную дизентерией дочь и жену, похоронившую отца. Работала она почти круглосуточно, приходилось даже ночами залезать на шаткую обледенелую вышку для замера показаний с приборов. (Бабушка это не любила вспоминать, но она много чего не вспоминала, признаться – характер был по-немецки педантично-твердый).
Дед пошел по городу со своим пайком, выменял его на лекарства, потом пришел к начцеха, помахал у него перед носом пистолетом, прибавил пару фраз про тыловых гнид и что, если он узнает снова о залезании жены на вышку, то приедет и пристрелит. Надо признать, бабушку больше не гоняли на замер показаний.
В 43 году завод вернулся.

Дед потом еще раз приехал на побывку, в конце 44-го, и не мог найти жену, пропадавшую на работе и в командировках, стал искать в Цветмете и встретил, и вытащил домой на несколько дней. Вернулся он уже в 46 году, задержавшись в Австрии. Как потом признавался, и не хотел возвращаться, жил с какой-то женщиной, но пересилило желание все же встретиться с семьей и страх, что дядю Леню и бабушку тогда точно посадят. Но часто бурчал, мол, я мог остаться.
В сентябре 45 родилась тетя, назвали, конечно, Викторией, попросту Витькой.
Продолжение сейчас последует.

Жизнь в Химках. Война и после.

Жили во время войны и после в трехподъездном двухэтажном доме, четыре коммунальные квартиры на первом этаже и четыре на втором. Детский, да и взрослый, народ знал, что лежит на какой полке в шкафу и какого цвета белье. Все время хотелось есть.
На первом этаже жили сидевший вор Родионов Толя и тетя Поля, мама Римки Филимонова (настоящее имя было Рим, но все его звали Римкой или Римой), работавшая возницей бочки с отходами, а попросту - ассенизатором. Она была единственным конюхом-женщиной, лошадь стояла ночью иногда не в конюшнях, которые были рядом с банями (они и сейчас есть), а во дворе. Тетя Поля приносила из конюшни тайком жмых, который предназначался лошадям, и кормила им нас. В подполе у нее еще была картошка – опять же для корма, мол, лошадей, но когда она жарила огромную сковороду, то мы все приходили и стояли рядом: Люська, Валька, Лелька, Васька, Витька и смотрели, не отрываясь, на картошку. Часто даже не могли дождаться, когда она зажарится. Когда ушло чувство голода? Наверное, в 50-м году. Яблоки не доживали до спелости – все съедались еще зелеными.

Если же кто-то выходил во двор с куском хлеба, то к нему быстро-быстро подскакивали и кричали: "Ем два!", после чего надо было дать откусить всем. Если же ты успевал крикнуть: "Ем один!", то тогда мог все стрескать один.
Что привез дед трофейного в 46 году:
– приемник, который ловил "Голос Америки". Очень хороший, потом все наши хуже ловили. Он стоял на балконе у дяди Лени, не в нашей комнате, потому что там лучше ловилось. И дед, и дядя Леня слушали с упоением. Почему никто не заложил? Наверное, потому, что несмотря на то, что в семье было два инженера, мать нас одевала хуже всех. И сама одевалась очень скромно. И старалась все время не выделяться.
– Отрезы шелка, тяжелого такого. Красоты неописуемой. Мать потом себе сшила жакет, бежевый с красным, и к нему красную юбку, в ней еще, перешитой, Лелька потом ходила. Все остальное выменяли на продукты.
– Золотые часы, луковицей, сейчас не ходят совершенно, и продать только, как лом, там было две крышки, одна тоненькая, рифленая, другая толстая.
– Матери часы из белого металла (платина?), с камнями. Тоже не ходят ни черта.
– Туфли, которые мать много лет носила.
– Ночные рубашки, их опять выменяли, но народ их и вправду носил, как платья.

А что еще после войны отец и дядя Вася вытворяли. Дядя Вася приехал с юга и привез золотой песок, припрятанный еще со времен Сибири, он был довольно грязный, и отец с Васей пытались переплавить в слиток на коммунальной кухне, когда все ушли на работу и в школу, одна Витька и осталась. Делали они все без матери (и совета не спросили, как у металлурга, непонятно почему. Посвящать не хотели, может?) Короче, держат чугунный ковш над раковиной, из него расплав льется, и вся эмаль с раковины на глазах испарилась и сошла, и все стало черное. Соседи ужасно ругались, то есть, они и не поняли, наверное, но раковина-то изгажена была вполне наглядно.
Отец с Васей потом хотели еще повторить в ванной, но тут мать уже воспротивилась, сказала, что все равно не смогут выплавить, а портить ванну она не даст. Так слитка и не получилось.

Довесок сейчас последует.

Из старых комментариев - довесок

==Дед был... более куражистый. Бабушка же - более благородной и сильной.
После войны он долго еще ходил по Химках в шинели, пил, гулял, праздновал, а бабушка работала в ЦНИИмете, две совсем маленькие дочки, мать... Надо признать, что и в научном смысле она была посильнее его, карьеру он ей, в определенном смысле, поломал, вынудив перейти на Лавочкинский завод химиком-металлургом. Да и потом выйти замуж она могла бы за более высокопоставленных :-)) персон, ухаживавших за нею.
Но зато он был храбр, не искал совсем привилегий, от всех льгот (машину купить, квартиру получить...) отказывался, по еврейским меркам они жили плоховато, но не был обязан ничем этой власти зато. То есть, оба очень цельные.

Ну, всю почти жизнь в коммунальной квартире, без телефона (отдельную дед согласился взять, уже достаточно долго пробыв на пенсии: только когда дали вместе с телефоном прабабушке, потерявшей на войне двух сыновей), дочери сами учились, репетиторов не было, жилье им не покупалось и не разменивалось, сами все дети устраивали себе жизнь, дачи не было, машины не было...

Бабушка всю жизнь носила два сарафана: зеленый и сиреневый с разными блузками. Один раз она съездила в Одессу - остались фото. Одна шуба была на моей памяти.

Была еще золотая брошка у нее. За тридцать лет: набор духов "Красная Москва" и в коробке разорванные крашеные коричневые бусинки вместе с янтарными.
Это не было хорошо, потому что вкус у нее был и одеться ей хотелось, но правила игры получались таковы, что... "будем, как все". А не вырываться из среды, в соответствии с еврейской установкой, поскольку за это надо слишком много заплатить, по их мнению.

Были только книги - много книг, шахматы, готовальня, циркули и непонятные растворчики и коробочки, которые всегда интересно было рассматривать и вертеть, приемник для слушания "голосов", много иронии и смеха, журнал "Америка" (довольно спокойно, впрочем, воспринимавшийся - идеализации Запада никогда не было), ругань власти почти в открытую, а не у себя в комнате (что иногда и поминали соседи, но затыкались быстро), походы за грибами и ягодами, рыбалка, разговоры... Ничего материального, скажем так. Даже игральных карт у них в доме не было

Скажу так: дочери ругались, им хотелось конформизма, приносящего блага, но уважали. :-) И сделать-то они все равно ничего не могли?==

Уф. Продолжение про военно-послевоенные годы следует. Но потом.