November 17th, 2011

Из пены дней

- Тетеньки из управления образа любят ездить на глупые, в общем-то, стажировки-командировки... Например, в Японию. И начинают потом рассказывать, причем каждая все одно и то же, невзирая на предыдущие рассказы. Вот, мол, входишь в класс, а там шестьдесят человек по двое за партой. Ну понятно, к чему.
Или: как время обеда подходит, так один из-за парты встает, идет за едой, подает соседу поднос и кланяется ему со всеми церемониями. А на следующий день другой кланяется.
- Так что - они едят раз в два дня?
- Ты вот, как обычно, смеешься, а этот дурацкий вопрос всегда задают слушатели друг другу после данного "обмена опытом".


Позавчера иней замерзал на асфальте белесыми лишайниками, а сейчас уже снег лежит. Торжествующие горожане обломаются, конечно, и снег растает, но приятно. Придется еще готовить бумажные платки при входе в метро - зато морозы рифмуются не только с розами, но и с зимними радостями.

Из романа Кальвино больше всего хочется узнать продолжение двух историй: одной - про революционное время Алекса Зиннобера, Ирины и Валерьяна, второй - японской, про госпожу Миядзи и Макико. Наверное, потому, что хочется читать или про свое, или совсем про чужое, а промежуточное - не так.

Интеллигенция и внутренняя колонизация

Александр Эткинд
Фуко и тезис внутренней колонизации: постколониальный взгляд на советское прошлое

==Россия колонизовала саму себя, осваивала собственный народ. То была внутренняя колонизация, самоколонизация, вторичная колонизация собственной территории. […] Огромная и неведомая реальность, народ был Другим. Он выключался из публичной сферы и отношений обмена. Он был источником общественного блага и коллективной вины. Он подлежал изучению и любви, покорению и успокоению, надзору и заботе, классификации и дисциплинированию. Он говорил на русском языке, первом или втором языке столичной интеллигенции, но те же слова произносил иначе и вкладывал иные значения. Народ не мог писать по определению: тот, кто писал, переставал быть народом.

Народ подлежал записи: все более точной и объемлющей регистрации своих необычных слов и дел. Так начиналась русская этнография, имперская наука о народе как Другом; этим она была отлична от британской или иезуитской антропологии, имперской науки о других народах. Так начиналось и русское народничество, уникальное лишь по своим последствиям явление колониализма эпохи упадка — комплекс из социальной вины, мистической надежды и научной любознательности, все в отношении собственного народа. […]

Народ приобретал свойства черной дыры, в которую проваливался дискурс и которой приписывались любые значения. Разочарования, локальные и глобальное, были неизбежны. История шла от самоотречения Михаила Бакунина: „Не учить народ, но учиться у народа“ — до отчаяния „Вех“: „Нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом — бояться его мы должны пуще всех казней власти…“ Россия была вновь завоевана в гражданской войне, и этот процесс сохранял свой внутренний, обращенный на самое себя характер. Враги народа конструировались внутри народа, не вне его. Коллективные „чистки“ воскрешали экстатические „обличения“ религиозных общин, возвращаясь к еще более древней парадигме „жертвенного кризиса“.

Вместо эмансипации субъекта от внешней власти, позволяющей ему ответственно заниматься своими делами, революционная борьба вела к эпидемии насилия, обращенного вовнутрь. Коллективизация 1928 года повторяла опыт военных поселений александровской эпохи, обозначая возвращение к системе внутренней колонизации российского пространства» ==

Самой себе - почитать подробнее http://magazines.russ.ru/nlo/2001/49/etkind.html