October 7th, 2020

Гликман (тот самый, что с письмами Шостаковича) - о дуэли с Тарковским

(Письма еще раз себе - вот https://hina-chleck.livejournal.com/3119.html
https://hina-chleck.livejournal.com/717623.html)
Там прекрасно все в облико морале гиганта кадра и отца атмосферности (при этом фильмы некоторые мне нра, некоторые - не) - внизу лежит UPD от Леонида Менакера

Цельнотянуто у https://www.facebook.com/kubernethes/posts/1480289032154818
==И.Д. Гликман

ДУЭЛЬ

(Из неопубликованного)

Это произошло в марте месяце… какого-то года. Место происшествия – Репино, точнее – Репинский Дом творчества кинематографистов, куда я отправился со своей любимой женой Верой Васильевной. Нам выпало несколько свободных дней, и мы решили их провести там.
В один из вечеров мы посмотрели известную картину «Мужчина и женщина». Мы смотрели её поздним вечером, если память мне не изменяет, восьмого марта, после чего в тесном и симпатичном кругу было совершено возлияние. Потому наутро я проснулся позже обыкновенного, и мы отправились завтракать.

За обширными окнами столовой стелился туман – какой-то белёсый, но, как мне почудилось, нежный и тёплый туман. Я лениво ел свою кашицу, когда ко мне подошёл один кинематографист и спросил, как мне понравилась вчерашняя картина. Я недоумевал, почему с таким вопросом он обратился ко мне, а не к какому-нибудь записному кинокритику. Но вопрошавший говорил: «Мне важно знать Ваше, Исаак Давидович, мнение, я этим мнением очень дорожу». Мне, конечно, было лестно услышать такие слова, и я принялся объяснять, что мне понравилось в картине и что вызвало моё неудовольствие.

Я сказал, что в целом картина обладает большими достоинствами, но меня покоробила сексуальная сцена, в которой режиссёр не соблюл чувства меры, без коего вообще не существует искусство. «Мера – вот дар богов!» – так восклицали греки. А здесь мера не была соблюдена, и эпизод совокупления выглядел очень натурально, вернее, натуралистически.
По ходу моей речи, по ходу нашей беседы я заметил, что мне вообще очень неприятны натуралистические эпизоды – и на театральной сцене, и в кинематографе. И я удивляюсь, что талантливый кинорежиссёр Андрей Тарковский для своей интересной картины «Андрей Рублёв» принудил сбросить с какой-то высоты лошадь, которая от этого падения должна была непременно погибнуть. Я удивляюсь, как возможно было допустить такую взаправдашнюю, такую позорную сцену в наше время, если в эпоху Средневековья, когда высоко ценили жестокости и даже смертные казни, во время представлений для пыток и казней пользовались куклами. А здесь, в наше время, Тарковский казнит ни в чём не повинную, милую лошадку!
«Да, мне тоже это не по нраву» – сказал мой собеседник. На этом наш разговор завершился.

Кстати сказать, во время беседы сидевшая рядом, за нашим же столиком, кинорежиссёр Мария Марковна вдруг начала как-то сильно прижиматься к спинке своего стула, а когда я принялся говорить о Тарковском, она стремительно встала и удалилась.

Я доел свою кашицу, выпил чашку чаю, и мы отправились к себе в номер.
Через какое-то короткое время в наши двери постучали. Вошла некая юная особа, которая назвала себя секундантом предстоящей дуэли.
Я сказал, что не ведаю в истории случаев, когда в дуэлях в качестве секунданта участвовала бы женщина, но не исключаю, что в наше, богатое всевозможными новациями, время дуэлировать с участием секунданток вошло в обиход …
«Что Вам угодно, мамзель?» – спросил я.
«Вас вызывает на дуэль Андрей Арсеньевич Тарковский. Вы его оскорбили!»
«Когда же я его оскорбил?».
«Да сегодня, за завтраком. Вы говорили о его эпизоде с лошадью что-то очень для него обидное».
«Простите, но где и как он мог это услышать?»
Секундантша в ответ сказала, что он сидел неподалёку от нашего столика и всё слышал.
Я сказал: «А известно ли Вам, что воспитанному человеку неприлично подслушивать чужие разговоры? Мои слова предназначались исключительно для моего собеседника, отнюдь не для Тарковского, которого я никогда в глаза не видел и не имею ни малейшего представления, как он выглядит».
«Вы его оскорбили, и он вызывает Вас на поединок. Вы согласны участвовать? Вы согласны? Вы согласны?» – повторяла свой вопрос сия monsieur Guillot.
Конечно же, я мог бы всё обратить в шутку, но мне этого делать не хотелось, ибо секундантша была крайне серьёзна. К тому же, отказаться от дуэли означало прослыть трусом, а трусость не является отличительным свойством моего характера.
Я сказал, что у меня секундантов не будет и что я жду дальнейших разъяснений.
И таковые вскоре последовали.
В дверь вновь постучали, и в нашу комнату явилась другая женщина, также отрекомендовавшая себя секундантом Андрея Арсеньевича Тарковского. Она спросила меня, знал ли я, говоря об эпизоде с лошадью, что рядом сидит Тарковский? И не предназначался ли мой упрёк для его ушей?
Я ответил, что не имел об этом ни малейшего понятия, что не имел чести знать Тарковского лично и не подозревал, что он сидит неподалёку. И повторил, что подслушивать чужие разговоры, в лучшем случае, неприлично, что это – mauvais ton. Тем не менее, я готов участвовать в поединке, коль на том настаивает Тарковский.
Женщина как-то вздохнула с облегчением, услышав, что я не знал о присутствии Тарковского при разговоре. Ей это понравилось. Она сказала, что Андрею Арсеньевичу это покажется приятной подробностью неприятного утреннего эпизода. Она удалилась.

Я сказал Вере Васильевне, что мне надобно немедленно побриться и надеть свежую сорочку: поскольку исход дуэли неведом, мне необходимо предстать перед Всевышним во всём своём блеске.
Вера Васильевна крайне удивилась моему отношению к так называемой дуэли, но в это время к нам в комнату вошёл режиссёр, с которым я работал – Михаил Григорьевич Шапиро. Чрезвычайно встревоженный, он сказал мне, что Тарковский - человек несдержанный, наделённый странностями психического свойства, что он способен пойти на риск и как-то принудить к риску и меня, что эта дуэль, которая кажется надуманной и комичной, может кончиться весьма и весьма печально, и что, ergo, я обязан очень остерегаться.

Я отвечал Михаилу Григорьевичу, что буду остерегаться, когда узнаю, каким оружием мы будем сражаться. У меня нет ни револьвера, ни кортика, ни шпаги. У меня есть только перо, которым я пишу. Возможно, мы будем сражаться на перьях? Шапиро усмехнулся и сказал: “Посмотрим, какой род оружия выберет Тарковский.”

Вскоре выяснилось, – опять-таки через секундантшу, уже вторую секундантшу – что дуэль состоится на пустынной площадке, ведущей с чёрного хода в столовую. И что сражаться мы будем на бутылках.Collapse )

UPD https://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=1079 - из журнала Звезда - Леонид Менакер

==С профессором произошла история значительно более драматичная, чем исчезновение «буль-бульчика». Он не принял фильм Тарковского «Андрей Рублев». Аргументируя цитатами из летописей, цитируя знаменитых российских историков, профессор громил замысел и стиль картины. Утверждал: фильм беззастенчиво демонстрирует историческую и эстетическую безграмотность автора. Мы жарко спорили. Восхищаясь «Рублевым», я упрекал Гликмана в профессор­ском высокомерии, консерватизме. Исакейро, консультировавший фильм-оперу «Князь Игорь», высоко оценивал художественные достоинства картины, историческую достоверность. Я иронизировал, что эстетические критерии профессора ограничиваются «Тремя богатырями» Васнецова…

В Репино приехал Андрей Тарковский. Тогда лицо режиссера еще не появлялось на страницах газет и журналов. Те, кто не был знаком с Тарковским, спокойно проходили мимо худощавого парня в потертых джинсах. Вечером в уютном баре Гликманейро за рюмкой коньяка вновь громогласно поносил «Рублева». То, что за соседним столиком — автор фильма, профессор не знал. Кто-то все же шепнул Гликману, чтобы он угомонился — дескать, рядышком сидит Тарковский. То ли профессор не расслышал, то ли не обратил внимания на предупреждение. Он продолжал витийствовать. Тарковский, шевеля впалыми скулами, слушал. Когда Гликман трагически провозгласил:

— Ваш Тарковский ни черта не смыслит в русской истории! Татарское иго было благом для темной России! — Тарковский не выдержал.

Андрей Арсеньевич был мальчиком московских двориков. Умел лупить обидчиков. Хрипло крикнув: «Бей гадов!» — схватив бутылку, кинулся на Гликмана. Тучноватый профессор с неожиданным проворством бросился бежать. Тарковский с бутылкой гнался за ним. Они носились по коридорам Дома творчества до тех пор, пока Гликман не заскочил в открытую дверь чьего-то номера с воплем:

— Спасите! За мной гонится сумасшедший Тарковский с бритвою в руке!

Некоторое время спустя Исакейро задумчиво обронил:

— Недавно снова довелось смотреть вашего «Рублева»… — Пожевал губами. — Мда-с… Мои прежние оценки не совсем верны… — Опять пробурчал любимое: — Мда-с…
  • Current Music
    на дуэли, возникшей из-за простой констатации факта, что Фридрих Краус фон Циллергут - большой дурак
  • Tags
    ,

Про Зрелище с 1982 года (комментарий gr_s)

https://hina-chleck.livejournal.com/491983
Финал Англия-Германия, 1966, или Эмалированные ведра

From: hina_chleck
Мы тут уже обсуждали: когда стала очевидна коммерциализация - в семидесятые? Когда телек с рекламой стал диктовать все и даже сверх того?
(Reply) (Parent) (Thread)

From: gr_s
Date: January 10th, 2011 04:23 am (local)
Select: Delete Spam Screen Freeze Track This
Началось (осторожно) в 1974-м, процесс занял два цикла, и к 1982 игра стала уже тем Зрелищем, которое мы наблюдаем и по сегодня.
(Reply) (Parent) (Thread)


From: hina_chleck
Date: January 10th, 2011 11:39 am (local)
Select: Edit Delete Screen Freeze Track This
Хм, значит, 82 год, столь яркий для меня, ярок по причине Зрелища?
Это наводит на.
  • Current Music
    на следующий же день ноги у меня будут, что твои ведра
  • Tags
    ,

К книжке "Лев Толстой очень любил детей"

Мне, помимо самих анекдотов, там зашел текст Березина. И воспоминания сестер Доброхотовых-Майковых. Так что книжка лежит на полке и греет душу.

Так вот - где сестры жили - великолепный репортаж https://shakko.ru/1582731.html?mode=reply#add_comment про Дом Стуловых, будущий Дом Текста ГМИИ