hina_chleck (hina_chleck) wrote,
hina_chleck
hina_chleck

Упрямые бабушки и работа на войне (из старого)

Бабушка Валя
,
==Как началась война – дед пошел на фронт, а в сентябре 41-го бабушку с семьей эвакуировали вместе с металлургическим каким-то заводом, так она снова оказалась на Урале, а дядю Леню оставили на лавочкинском, дав бронь. Деду удалось даже приехать на Урал, и он обнаружил больную дизентерией дочь и жену, похоронившую отца, и со слабой матерью на руках. Работала она почти круглосуточно, приходилось даже ночами залезать на шаткую обледенелую вышку для замера показаний с приборов. (Бабушка это не любила вспоминать, но она много чего не вспоминала, признаться – характер еврейки был по-немецки педантично-твердый).

Дед приехал [в командировку] пошел по городу со своим пайком, выменял его на лекарства, потом пришел к начцеха, помахал у него перед носом пистолетом, прибавил пару фраз про тыловых гнид и что, если он узнает снова о залезании жены на вышку, то приедет и пристрелит. Надо признать, бабушку больше не гоняли на замер показаний.

В 43 году завод вернулся [а бабушка - в Химки снова жить, а работать в Чермете].==

Бабушка Галя

Самоцитата (старое)
==Представьте себе молодую женщину в поезде Москва-Клин, закутанную, в валенках. В одной руке у нее бидон с растительным маслом, в другой – мешок с крупой, полученные по карточкам и требующие все время внимания. Она едет после трех суток работы на перепрофилированном в военный заводе около построенного потом м. "Войковская". (Он потом так и остался оборонным).
Народу в вагоне немного, настроение мрачное у всех: идут бои уже близко, Красная армия отступает, морозы очень сильные.
Женщина красива – греческие миндалевидные глаза, густые темные волосы, стриженные под рабфаковку, классический нос, четко очерченный рот, показывающий в редкой улыбке прекрасные зубы, хорошая фигура. Она строга, не кокетлива, никогда косметикой не пользуется, в отличие от своей матери и тетки (сестры матери), которые, в сравнении, легкомысленны, веселы, любят петь, играть на гитаре и в карты, любят оперетту и поклонников.
(Слышанная история про тетку, рассказанная мне ее уже престарелой – в 80-е-то годы прошлого века – подругой: в 1916-м году был первый манин бал, она так хотела надеть семейные изумрудные серьги, что сама проткнула себе уши, помню, музыка играет, все танцуют, Манюня прыгает, такая хорошенькая, а из ушей сукровица капает…)

Муж у женщины ушел перед войной, сказав, что рождение второго ребенка мешает его артистической карьере, он предупреждал, что не хочет этого, какие претензии, мол? Теперь он, наверно, в эвакуации вместе с театром, во всяком случае, сведений никаких нет.

И вот она едет после работы до Солнечногорска, к родителям, тетке, перебравшейся к ним после ареста мужа в 37-м году, и двум детям с отоваренными продуктами, чтобы решить, что делать? Фронт уже рядом!
Все едут молча, разговаривать боятся, все время ведь шли призывы к бдительности и ловле шпионов; вдруг поезд неожиданно останавливается, говорят, что дальше не поедет – впереди уже немцы, под Крюковом. Женщина говорит, что ей обязательно надо ехать туда, там родные, ей отвечают, что уже пути впереди разобраны, тогда она решает идти сама. Говорят, что вряд ли пропустят, красноармейцы всех гонят с собой обратно, но упрямство ей свойственно было до конца жизни, признаться…

По путям через три часа с бидоном и мешком кое-как она добирается по путям до дороги, которая должна свернуть на Солнечногорск, но тут ей навстречу идет поток солдат, которые ей говорят, что дорога заминирована, и пройти теперь уже никто не сможет. Опять начинаются разговоры, что ей нужно туда обязательно, там родные… но никто помочь уже не может.
Тут она вспоминает, что есть еще дорога через лес, и сворачивает туда. Идти надо часа три, приходится еще все время сворачивать в сугробы и прятаться, когда она слышит стук копыт отступающей кавалерии (боясь угроз, что могут забрать с собой). Но кавалеристов уже немного, ее радует еще, что не слышно звуков боя, отступление ведется так поспешно, что никаких столкновений нет.
Наконец она выбирается к дому, падая без сил, родные начинают толпиться вокруг и кричать: "Надо уходить, мы уже собрались, немцы идут, наши отступили!"

Женщина отвечает, что все заминировано, пройти нельзя будет, лесом они уже не выйдут, темно, мороз, двое детей, 3 лет и 1 год, никуда мы не пойдем. Все в немом ужасе, переходящем снова в крики, но потом смиряются.
Немцы пришли утром, на мотоциклах, их было немного. Вели себя пристойно, заняли часть дома. Пробыли несколько (?) дней, вечером рассказывали про свои семьи, показывали фотографии, некоторые плакали, говорили, что война идет не так хорошо, как думали, очень холодно, готовили себе сами, едой не делились.

Старшие женщины молчали про свое, мало того, что не русское, так еще и наполовину немецкое происхождение, и все говорили на немецком, стараясь выдать его за выученный в гимназии до революции… Непонятно почему, но было ясно, что такое положение ненадолго, и был сильный страх, что тогда они заберут с собой обратно всех как фольксдойч.
Контрнаступление началось очень скоро, но немцы подготовились гораздо лучше к отступлению, установив пулемет на колокольне. Все спрятались в погребе, взаимная канонада была страшная; после того, как все стихло, и стало ясно, что гитлеровцы отступили, женщина велела сидеть всем, а сама пошла смотреть на площадь перед колокольней – там было все покрыто телами красноармейцев, но спасти никого уже было нельзя...

Дальше уже другая история пойдет.
Если бы было беллетристическое произведение, то необходим эффектный финал, но поскольку это просто история в рамке (как у Ситки Чарли в "Тропою ложных солнц"), то финала не будет.==
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments